+46 RSS-лента RSS-лента

Чердак чароёжика

Автор блога: Лилу Амбер
Как научиться хорошо писать
Сергей Волков
доцент факультета филологии НИУ ВШЭ, преподаватель истории русской литературы в Школе-студии МХАТ, главный редактор журнала «Литература»



САМО ПОНЯТИЕ «ХОРОШО ПИСАТЬ» ВЕСЬМА ОТНОСИТЕЛЬНО. Хорошо — для кого? Одним читателям покажется, что написано хорошо, другие будут воротить нос. Это как с певцами: в принципе, в ноты все попадают, но кого-то ты слушаешь как заворожённый, а кого-то терпеть не можешь. Но у него есть свои поклонники, которые, в свою очередь, могут не выносить твоего кумира.

Впрочем, если особо не мудрить, то хорошо писать — это писать ясно, понятно, образно, структурно и по делу. Так, чтобы было чем поживиться читательским мозгам и от чего испытать чувственное удовольствие. Языковое чувство — тоже чувство, и его надо лелеять в себе и удовлетворять в других.

Поэтому, прежде всего, у пишущего должно быть что сказать. У него должна быть мысль. В процессе писания она может разветвляться и усложняться, но исходный сгусток должен существовать до текста. Или не мысль, а образ. Какая-то плотная пульсирующая зона, побуждающая к тому, чтобы в эту пульсацию впасть. Вообще желание и побуждение для писания так же важны, как для любви.

И второе. Чтобы уметь писать — надо писать. Постоянно. Нельзя теоретически научиться ездить на велосипеде. Чтобы ездить — надо ездить. Каждый день. Садиться и крутить педали. Падать, вставать и снова садиться. Хорошим «велосипедом» для пишущего может стать блог, страничка в соцсетях. Туда можно писать коротко, потихоньку приучаясь выражать то, что ты думаешь и чувствуешь, как можно более точно. И здесь же есть возможность получить обратную связь от читателей.

Ради тренировки можно писать обо всём: подслушанный в метро разговор, неожиданный снегопад в апреле, пришедшее в голову воспоминание из детства. Главное — найти «разность потенциалов», какое-то напряжение между двумя полюсами, началом и концом зарисовки, сознательно устроить в своём рассказе какое-то противостояние элементов. Чтобы на этот крючок попался читатель и уже не слезал с него.

А чтобы увидеть, как это делать, надо читать. Как можно больше разного. Не только художественные тексты, но и публицистику, хорошие научные тексты, записные книжки, мемуары и письма. И тех, кто активно и хорошо — с вашей точки зрения — пишет в Сети. Можно и поподражать кому-то вначале — для ученичества полезно. Осваивая разные манеры и стили, вы постепенно находите свой.

Вот чего далеко ходить: возьмите и напишите пародию на мои рацеи о том, что значит «хорошо писать». Если вам удастся поймать некоторые особенности только что прочитанного текста и повторить их, гротескно преувеличив, — это будет здорово. Зааплодирую первым.

Как научиться хорошо писать. Изображение № 2.


Михаил Визель
литературный обозреватель, переводчик, преподаватель курса писательского мастерства образовательного центра «Гараж»



КОНЕЧНО, ПИСАТЕЛЬСКИЙ НАВЫК МОЖНО РАЗВИТЬ: если бы я не был в этом убеждён, я бы не вёл литературные курсы вот уже шестой год. Все наши навыки опираются на какую-то природную склонность, но без должного развития этой склонности ничего не получится. В этом смысле ремесло профессионального составителя текстов ничем не отличается от ремесла музыканта. На мои курсы приходят люди скорее начинающие и даже любопытствующие, которые имеют некоторую предрасположенность, но обстоятельства ранее не позволяли эту предрасположенность реализовать. Не меньше половины приходящих — люди, работающие в PR и журналистике, то есть умеющие составлять тексты и нуждающиеся в толчке для перехода грани между журналистикой и литературой. Я по мере сил стараюсь помочь им преодолеть эту грань. Наши курсы устроены как семинарские занятия: сначала я читаю лекцию на определённую «техническую» тему, а потом задаю писать этюды, которые проверяются в классе. Мы устраиваем круговые семинарские обсуждения с их коллегами и товарищами, а я на правах мэтра эти обсуждения подытоживаю. Я не изобретаю велосипед: именно так работают литературные семинары в моём родном Литературном институте имени Горького.

Есть ряд ошибок, которые допускают начинающие авторы. Всё зависит от бэкграунда, с которым они приходят. Если автор приходит с журналистским бэкграундом, то он чувствует ритм фразы, знает, что нельзя дважды в одном предложении ставить слово «был», но у него есть провалы и изъяны в сюжетосложении. Тогда я ему подсказываю, что финал из произошедшего не вытекает логически, что экспозиция слишком затянута. Как правило, это случается из-за того, что сочинённый текст слишком близко связан с биографией самого автора (что совершенно нормально для первой, второй, третьей книги: вспомним Толстого с его «Отрочеством»), и говорит о том, что литературные законы отличаются от законов жизни. А есть люди с другим бэкграундом — простите меня за некоторую гендерную неполиткорректность, — как правило, взрослые, сложившиеся мужчины, которым есть что сказать. Они делают простейшие ошибки на уровне фразы — то самое двойное «был». Я им это показываю. То есть занимаюсь тем, чем занимается редактор в издательстве.

Осенью, если на землю не обрушится комета, я продолжу вести такие курсы и по-прежнему испытываю по этому поводу большой энтузиазм. Мне будет легче, потому что в этом году запустилось сразу несколько подобных проектов — попробуйте набрать в «Яндексе» «литературные курсы Москва» и посмотреть на подборку. Это все мои друзья, и я рад за них, потому что пока этот рынок представляет собой зияющую пустыню.

Как научиться хорошо писать. Изображение № 3.


Олег Кашин
журналист



НАДО МНОГО ЧИТАТЬ, Я БЫ ДАЖЕ СКАЗАЛ — ЧИТАТЬ ВСЁ, то есть не составлять себе списков авторов, СМИ или книг, а реально читать всё подряд, включая всякий информационный мусор. Надо иметь представление, что и как уже написано, как сейчас пишут, как не пишут. В любом деле важнее всего система координат, в которой ты существуешь. Для пишущего человека такой системой должны быть все тексты, которые ему доступны.

Писательский блок или, наоборот, вдохновение — это не то чтобы миф, но что-то близкое к этому. Пусть Лев Толстой, царствие ему небесное, страдает от писательского блока, он гений, ему можно. Мы с вами люди простые, у нас дедлайн, и от нас ждут текста, всё остальное — глупости. В молодости у меня были проблемы, когда я долго не мог начать текст, и тогда я открывал окно нового поста в ЖЖ или нового письма в почте, писал там, и всё получалось сразу, потому что написать письмо или пост проще, чем статью. Очень помогает придумать конкретного адресата, к которому обращён текст: вот как будто ты персонально ему рассказываешь эту историю, ориентируясь на то, что ему будет интересно, сколько минут он будет тебя непрерывно слушать (а потом надо отвлечься, как-то пошутить или сменить тему) и тому подобное. А секрет хорошего текста на то и секрет, что никто его не знает и предугадать, получится текст или нет, по-моему, просто нельзя.
Ми-ми-мяч
Смотреть
Иван Зеленцов
Усталый снег ложится на мирок,
мороз жует шаги, как черствый пряник.
Бабуля в холле выдаст номерок -
пластмассовый билетик на "Титаник".

Второй этаж. Больничный срам и срач,
и смрад, и страх. Знакомая палата.
Течет вода и моет руки врач,
копируя движение Пилата.

Бинты. Старухи. Кровь. Сиделка. Шприц.
Гора пилюль. Тарелка абрикосов.
Какой мудак был этот датский принц!
Конечно, быть. Здесь нет других вопросов.

Я насмотрелся тех, кому в свой рай
Господь любезно приоткрыл калитку -
все как один за жизни острый край
хватались, словно тонущий за нитку.

Спастись и выжить - вот и вся мораль...
...Я выходил во двор, одевшись наспех.
Москва плыла сквозь ночь, что твой корабль,
а новый день навстречу полз, как айсберг.

Произнося набор дежурных фраз,
я так боялся, мама, уезжая,
что этот самый раз - последний раз...
И ты была нездешняя, чужая...

Я сам ходил, как заведенный труп,
но я не мог себе позволить жалоб...
...А город плыл, и дым валил из труб,
и музыка играла с верхних палуб...

Прошло полгода. В нашем трюме течь.
Идем ко дну, и захлебнулись звуки.
Немеют руки, но спасает речь -
я вру тебе, что в мире нет разлуки.

Когда-нибудь, с пробоиной в борту,
причалим мы с тобой к небесной тверди.
Какой-нибудь весною. В том порту,
где нет лекарств, отчаянья и смерти.

2007

©Иван Зеленцов

Божественный чертёж

Иван Зеленцов

Весь этот мир - божественный чертёж,
где каждый штрих другим уравновешен,
реальный морок, искренняя ложь
и косточки любви внутри черешен
добра и зла. Петляет вверх и вниз
из ниоткуда - в никуда дорога...

...Весь этот мир уместит чистый лист.
Взгляни в него - и ты увидишь Бога.
Так на пустой доске - любой гамбит,
Так тишина колоколам созвучна...
...А знаешь, я подумал: Богом быть,
наверное, не трудно. Просто скучно.

Отчасти он подобен той звезде,
что дарит свет, хотя давно погасла,
ведь для того, кто вечность и везде,
не только жест - любая мысль напрасна
и, будучи известной наперёд,
теряет всякий смысл. Но, может статься,
есть путь, которым он осознаёт
себя, один единственный - рождаться
(в ушко иглы нашёптывая нить)
в тебе, во мне, в любом из нас, в попытке
в сознании людей овеществить
себя - от всей Вселенной до улитки.

Творение - осознанный отказ
Как от всевластья, равного бессилью,
так и всезнанья. Просыпаясь в нас,
песком сомнений, золотистой пылью
и, прорастив весь мир сквозь пустоту,
как собственный побег от идеала,
Господь сродни молочному листу
и тишине, ни много и ни мало.

И счастье в том, мой друг, что счастья нет.
Являясь нехватающей запчастью
души, нас гонит по ухабам бед
и в зеркалах маячит ежечасно,
как некий вечный двигатель, исстарь
ревёт о жизни, и сама дорога -
оно и есть. Как мыслящая тварь -
глаза и слух слепоглухого Бога.
Из серии, что приятнее))
Из серии, что приятнее)) Перефразируя на наш язык: послал будда поэта к падшей женщине и через два месяца к нему вернулось два поэта)))

Смотреть
Amaral Enamorada
Смотреть
17 игр для снятия посттравматического состояния у ребёнка и взрослого
Нашла такую штуку и понимаю, настолько она классная. Радуюсь и делюсь в блоге.


Мы принимаем версию, что наше подсознание стремиться к исцелению, ищет способ гармонизироваться. Подсознание говорит на языке символов, ощущений, образов и метафор. Предлагая «здоровую» метафору — мы даем толчок к этой волшебной исцеляющей работе. Для нижеприведенных практик особенно важно гармоничное состояние взрослого, которое будет их проводить, и временной ресурс.

1. Растение.

Используем метафору растения, пускающего корни в новом месте. Сочиняем сказку (рисуем картинку, лепим из пластилина- глины, используем природные материалы и «оживляем» их наклейками- глазками или рисунками) о Зернышке (Цветке или Деревце), которое пересаживают в другой горшок (его переносит ветер, перевозят родные за собой), чтобы ухаживать и заботиться. Или семечко само отправилось путешествовать.

Сказка о том, как деревце присматривается к новой «почве», разглядывает, кто рядом растет, пускает корни. Приживается. И со временем начинает цвести, к нему прилетают друзья- птицы, прибегают звери… Если дерево, по словам ребенка, чувствует себя неуютно и небезопасно, спрашиваем — что бы ему помогло, возможно, забор, возможно, ангел или фея деревьев, возможно, взрослый друг.(Можно после практики подойти к реальному дереву, повязать ленточку, обнять его, погладить)

2. Линия жизни.

Детки, перенесшие стресс, капсулируются в прошлых травматических событиях. Они, как будто бы отделены от реальности. Возвращаем их в «настоящее» игрой — «линия жизни». Эту практику можно делать только тогда, когда у взрослого есть запас времени и ресурса. Ниточкой или длинной лентой выкладываем ровную линию. (Идеально использовать гирлянду со светящимися огоньками). В зависимости от того, сколько ребенку лет — ставим на линии яркие предметы (можно обувь) — через несколько шагов друг от друга. Количество отметок по количеству лет + 1 (через год от реального возраста) и +1 через 5 лет от реального возраста.

Линия из ниток должна быть намного длиннее, чем отметки возраста. Ребенок становится на первую «зарубку» — мы ему напоминаем, что эта точка, где ему всего годик. На этом месте малыш только начинает ходить (ребенок может присесть, попроситься на ручки, обязательно обнимаем его, если он попросит. Можно даже дать попить воды из трубочки). По мере продвижения по линии, ребенок распрямляется.

На каждой остановке — говорим искренние слова. «О! Еще один годик! Как я тебе рад. В этом году ты стала/а …(говорим какое- то достижение)».

Обязательно чуть дольше постоять на отметке реального возраста… А потом ребенок делает шаг в «будущее» — родитель говорит — «О! Ты будешь таким счастливым взрослым!». Возможно, подхватить ребенка на руки и «перелететь» над ниткой….

Для читающих деток можно раскладывать на отметках лет бумажки с написанными пожеланиями или ресурсными словами. Более простой вариант — нарисованные мелом «классики». Ребенок прыгает в клеточку возраста. В этой ячейке его ждет перевернутый листок с рисунком, словами, сердечком, сюрпризом, который нужно открыть. Последняя ячейка — нарисованы радостные символы. (по-секрету: это чудная игра для Дня Рождения).

3. Игры с лицом.

На лице человека любого возраста, перенесшего травматизацию, может застывать маска. (Постоянное безучастное или застывшее в одной сложно- определимой эмоции выражение лица). В таком случае будут полезны любые «пластические» игры.

Можно начать с разминания настоящего кусочка пластилина. Затем, «превращаем» ребенка в пластилин. Из его мордочки «вылепливаем» разные формы (теребим щечки, просим надуть щеку…)
Играем в конкурс «кривлялок». Корчим вместе с ребенком всевозможные рожицы.
Маски. Используем готовые, вырезаем, раскрашиваем. Ребенок выбирает маску своей «силы» — ходит, говорит, жестикулирует из этой роли. Затем, одевает маску «слабости» (например, страха). Говорит от имени этой маски. Затем, снимает маску. В конце работы мы спрашиваем, а когда бы тебе пригодилась первая маска? как она может помочь второй маске?
Становимся актерами и делаем маленькую постановку любой сказки. Самая простая — репка, рукавичка…

4. Простые праздники

У человека, перенесшего тяжелый опыт, часто возникает ощущение — невозможности радости в будущем и «предательства» перед тяжелым событием или другими пострадавшими людьми, огромная вина и сопротивление, если позволить себе даже немного удовольствия.

Нам важно помочь деткам опять позволить себе радость. Не испытывая вины перед прошлым или теми людьми, кому сложнее. Делаем сюрпризы близким. Фокусируем внимание на достижениях (записываем, рисуем их), отмечаем, что было хорошего за день.

Придумываем праздники.

Например, праздник застилания постели. Праздник взбивания подушки, праздник мыльной пены на щеках, праздник умывания зубной щетки. специально делаю акцент на «телесности». Часто травмированные дети либо начинают очень тщательно мыться, либо избегают темы мытья, чистоты, прикосновений к телу.

5. Цветотерапия

Ребенок часто «зависает» в прошлом, переставая обращать внимание на текущий день. Опыт тяжелого прошлого переносит в реальность. Его взгляд, как буд-то бы обращен внутрь. Показываем ребенку «течение времени» и фиксируемся на каждом дне, оживляем чувства. Например, каждому дню дается определенный цвет. Предположим, среда — красная. На протяжении дня, ищем красные предметы, кушаем красные продукты, сами используем красный цвет в одежде, аксессуарах.

6. Ты где?

Для фиксации на настоящем часто играем в игру «ты где?». Задаем неожиданно, в любое время дня вопрос — «ты где?». Ответ должен начинаться со слов «я здесь!». Дальше несколько предложений об этом » здесь», с описанием разных модальностей — аромат, слух, телесность, вкус. Например: Я здесь. В комнате, сижу на мягкой подушке с компьютером на коленях, ем сладкую ягоду.

7. Составляем расписание.

Для стабилизации состояния, для возвращения опоры и снятия тревоги ребенку нужно больше информации и внешняя «предсказуемость». Т.е. достаточно четкий распорядок дня. И любая структура. То, что можно запланировать — планируем. Обязательно предупреждаем об изменениях в планах. Вы можете сделать вместе расписание, украсить его, поручить ребенку следить за выполнением задуманного — это хорошая практика.

8. Гирлянда.

Многие детки нуждаются в большем общении, но избегают контакта. Эта маленькая практика хороша и для застенчивых детей и для адаптации к новой группе.

Вырезаем из бумаги гирлянду-человечков, держащихся за руки. Можно нарисовать мордочки, можно написать имена друзей, родственников, детей из группы. Так мы создаем метафору соединенности — » мы вместе»

9. Капелька краски.

Для снятия напряжения, расслабления, трансформации фиксации на одном переживании, состоянии, событии. Капаем акварельной краской в воду, рассматриваем узоры на воде, наблюдаем за тем, как растворяется краска. Будет здорово, если потом с ребенком протанцевать, прожить пластикой тела движение краски в воде. Пусть ребенок своим телом покажет движение волн акварельки.

10. Отпечатки.

Еще одна очень простая экологично -»оживляющая» техника, помогает снять запрет на фантазию и чувствования.

Травмированные люди замораживают чувствительность — если я позволю себе чувствовать, вместе с радостью проявится страх, боль и злость. А также создать метафору «многовариантности» . (Еще эта техника помогает в работе с невротическими запорами).

Окунаем пальчик в краску или свекольный сок. Ставим на лист несколько отпечатков пальчика. Спрашиваем, а что нужно дорисовать, чтобы получился поросенок, заяц, лебедь, рыбка…

11. Рисуем на темной или черной бумаге.

Мелками, пастелью, гуашью. Любые темы. Этот метод помогает в трансформации тревоги, выводит «на поверхность» закапсулированный страх. Из темноты неизвестного, прошлого, страшного, выступает что- то новое и красочное.

Метафора: из темноты ночи рождается новая жизнь- день.

12. Отпускаем в небо.

Прошлый опыт сложно отпустить. Человек, переживший травму или потерю может начинать «цепляться» за то, что считает важным и дорогим. Нам нужна метафора «отпускания с радостью» — шарики. Отпускаем в небо шарики, пускаем кораблики по реке…

13. Возвращаем идентификацию.

Работа с именем. Пишем в столбик буквы имени. На каждую букву имени вспоминаем какое- то ресурсное качество.

Например: ВАНЯ — Внимательный, Аккуратный, Нежный, Яркий

14. Превращаемся в супер-героев.

Часто ребенок, переживший сложный опыт, сталкивающийся с повышенной заботой и вниманием, с тем, что взрослые за него многое делают. Такой ребенок становится более инфантильным, пассивным. Важно не провоцировать в ребенке «выученную беспомощность».

Каждое сделанное именно им действие дает ресурс для его будущего. Не делаем за ребенка то, что он может делать сам! Когда ребенок говорит — «не могу! не получится! помоги!» когда ноет и уклоняется от действия — играем в игру — Превращаемся в суперменов.

«Сейчас я тебя, а ты меня превращаешь в супермена. Нужно только съесть (конфету, ягоду, витаминку, выпить сок, морс….).
«У тебя будут какие сверхспособности? У меня — переносить предметы. Смотри — я переношу эту корзину с бельем в ванную. А у тебя — давай — скорость. И ты быстро сможешь идти? (Встать с кровати, одеться, покушать…)»

15. Играем в малыша.

Часто подсознание детей переносит их в тот возраст, когда они были счастливы и жили в ощущении безопасности. Они начинают себя вести, как малыши, сюсюкать, проситься на ручки. Мы играем с ребенком в «малыша», даем энергии-сил его детской части. А потом «превращаем» его во взрослого.

Даем ребенку возможность командовать — сколько шагов идти (игра «великаны- лилипуты»), становимся у него «поваренком» на кухне, даем ему возможность выбирать маршрут прогулки (можно даже дать руль- крышку от кастрюли в руки)

16. Закономерный этап .

Агрессия — ищем способы экологичного проживания — щелкать пузырьками упаковки, драться подушками, сбивать кегли, забивать «гвозди».

Боязнь громких звуков — игры с аплодисментами, музыкальные инструменты.

Страх прикосновений — представляем, что идет дождик. вначале он стучит по ладошкам ребенка (подушками пальцев стучим по ладошкам), затем, по всему телу. Дождик может быть разной силы.

17. Прыжки.

Тревожные детки интуитивно выбирают для себя игры с прыжками. Им важно прыгать на батуте (вместо батута они все равно выберут кровать
Жизнь как откровение. Николай Гумилёв.
Смотреть


Он стоит пред раскаленным горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век.

Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Все он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.

Кончил, и глаза повеселели.
Возвращается. Блестит луна.
Дома ждет его в большой постели
Сонная и теплая жена.

Пуля им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.

Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.

И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.

Н. Гумилёв
Леонид Андреев, болевые точки
Леонид Андреев
«Бездна» (1902) — рассказ о чудовищной силе похоти, которую человек не может — или не хочет — одолеть. #Чароёжик_статьи

Его биография известна, особенно в её болевых точках. Отец-алкоголик, умерший в 42 года. Любящая мать. Испытание судьбы и себя: лёг под поезд. Туманная юность, университет. Попытки самоубийства. Присяжный поверенный. Криминальный репортёр. Пасхальный рассказ «Баргамот и Гараська». Запои. Депрессии. Клиники. Слава. Смерть первой жены при родах. Тюрьма (на его квартире проходило совещание ЦК РСДРП). Московский художественный театр и Театр Комиссаржевской. Невольная эмиграция. Незаконченный «Дневник Сатаны». «S.O.S.» — призыв к Западу спасти Россию от большевиков. Внезапная смерть 12 сентября 1919 года.

Споря с Шопенгауэром

Он увлекался Ницше. А может быть, ещё сильнее Шопенгауэром. Тётка Андреева вспоминала: «Ещё в гимназии, классе в шестом, начитался он Шопенгауэра. И нас замучил прямо. Ты, говорит, думаешь, что вся Вселенная существует, а ведь это только твоё представление, да и сама-то ты, может, не существуешь, потому что ты — тоже только моё представление» (один в один разговоры Чапаева с Петькой из романа Пелевина!). Его ворожила Мировая воля — все «проявления одной загадочной и безумно-злой силы, желающей погубить человека».

Мировая воля слепа, глуха, тупа и паскудно безразлична. Зачем ей губить человека — непонятно. Понятно одно: против неё лучше не идти. Однако герои Андреева идут. Бьётся в (безнадёжных) попытках преодолеть свой удел заурядности наивный ницшеанец («Рассказ о Сергее Петровиче», 1900). И, в общем-то, преодолевает с подсказки Заратустры: «Если жизнь не удаётся тебе, если ядовитый червь пожирает твоё сердце, знай, что удастся смерть».

Самоубийц у Андреева много. Есть даже щенок, которого до сумасшествия и самоубийства довёл поп — он заставлял бедную собачку слушать граммофон («Сын человеческий», 1909). Когда по России пошла эпидемия самоубийств, «Андреев против воли стал вождём и апостолом уходящих из жизни. Они чуяли в нём своего. Помню, он показывал мне целую коллекцию предсмертных записок, адресованных ему самоубийцами. Очевидно, у тех установился обычай: прежде, чем покончить с собой, послать письмо Леониду Андрееву», — вспоминает Корней Чуковский.

В знаменитом рассказе «Жизнь Василия Фивейского» (1903) на долю сельского батюшки выпадают одни несчастья, из-за этого он почти теряет веру. Последней каплей становится для него исповедь калеки, который изнасиловал девочку. Но смерть жены в пожаре странным образом укрепляет его веру. И проклинает он Бога лишь тогда, когда Бог не позволяет ему совершить чудо воскрешения. Спасаясь от гнева Божьего, он убегает — и падает замертво, в своей позе сохраняя «стремительность бега».

«Чем умнее и глубже человек, тем труднее и трагичней его жизнь», — утверждает Шопенгауэр. «Нет!» — возражает Андреев Шопенгауэру (и Толстому, который в рассказе «Три смерти» наглядно объяснил, что сложному существу умирать гораздо труднее, чем простому). Андреев же говорит так: «Велик ужас казни, когда она постигает людей мужественных и честных, виновных лишь в избытке любви и чувстве справедливости, — здесь возмущается совесть. Но ещё ужаснее верёвка, когда она захлёстывает горло людей слабых и тёмных… чем могут отозваться слабые и грешные, как не безумием, как не глубочайшим потрясением всех основ своей человеческой души?»

Можно было бы, кстати, вспомнить про «маленького человека». Если бы сам Андреев не дискредитировал эту тему в «Рассказе о Сергее Петровиче»: «Он видел людей, которые пишут эти книги и на нём, на Сергее Петровиче, создают для себя богатство, счастье и славу… С наивным эгоизмом сытых и сильных людей, которые говорят с такими же сильными, они стараются показать, что и в таких существах, как Сергей Петрович, есть кое-что человеческое; усиленно и горячо доказывают, что им бывает больно, когда бьют, и приятно, когда ласкают».

Нет, Андреев не пугает, он рассказывает. Но рассказывает так, что становится страшно, порой очень страшно. А порой — смешно и грустно. Герой рассказа «Оригинальный человек» когда-то ляпнул сдуру: «А я люблю негритянок!» Получил за оригинальность всеобщий респект и вынужден был всю оставшуюся жизнь поддерживать реноме, хотя негритянок совсем не любил.

Или вот «Большой шлем» — рассказ о заядлом картёжнике, который умер во время игры, когда ему — наконец! — выпал «большой шлем». Но он об этом уже не узнает, и другой игрок осознает, что смерть — это и есть «Никогда не узнает!». Можно, конечно, посмеяться над мелкостью картёжных страстей, но ведь это и в самом деле страшно, когда то, чего человек так ждёт и жаждет, исполняется, а он мёртв…

Записки о сумасшедших

О сумасшедших, надо сказать, Андреев писал со знанием дела и мастерски. Безукоризненно исполнена повесть «Мысль» (1902). Это листки из дневника человека, убившего друга не столько ради идефикс — мысли, сколько из зависти и ревности, такие записки злобного сумасшедшего. Очень похоже на «Лолиту» и дневник Гумберта Гумберта. Герой Набокова всё время обращается к «господам присяжным», которые должны вынести ему вердикт. Доктор Керженцев обращается к «гг. экспертам», которые должны сделать заключение о его здоровье.

Он, так же как Гумберт Гумберт, с изощрённой хитростью сумасшедшего отчаянно петляет, придумывая дикие оправдания своему преступлению. Одно из самых диких — убитый, видите ли, не был «крупным литературным дарованием».

Публикация в «Курьере» рассказа «Бездна» (1902) вызвала большой шум. Решили, что это поклёп, гнусная клевета на человека и человечество, что не мог вполне приличный студент изнасиловать девушку, подвергшуюся насилию. Ведь они только что так трогательно говорили о возвышенной любви («Вы могли бы умереть за того, кого любите?» — спросила Зиночка, смотря на свою полудетскую руку. «Да, мог бы», — решительно ответил Немовецкий, открыто и искренно глядя на неё»). Дело дошло до того, что писатель в том же «Курьере» попытался защитить (объяснить) рассказ.

Рассказ «В тумане» (1902) критик «Нового времени» Виктор Буренин обвинил в порнографии. Его поддержала Софья Андреевна Толстая. В «Письме в редакцию» «Нового времени» она обвиняла Андреева в том, что он «любит наслаждаться низостью явлений порочной человеческой жизни». И, противопоставляя произведениям Андреева произведения мужа, призывала «помочь опомниться тем несчастным, у которых они, господа Андреевы, сшибают крылья, данные всякому для высокого полёта к пониманию духовного света, красоты, добра и... Бога».

Чехов писал в этой связи жене: «А ты читала статью С.А. Толстой насчёт Андреева? Я читал, и меня в жар бросало, до такой степени нелепость этой статьи резала мне глаза. Даже невероятно. Если бы ты написала что-нибудь подобное, то я бы посадил тебя на хлеб и на воду и колотил бы тебя целую неделю».

«Кто знает меня из критиков?»

«Кто знает меня из критиков? Кажется, никто. Любит? Тоже никто», — печально констатировал Андреев. Действительно, читая критические отзывы о нём, ощущаешь какое-то онтологическое разочарование в критике. Вот Мережковский радостно обнаруживает, что Василий Фивейский просто глуп, но ведь писатель не стремился представлять этого несчастного священника кладезем ума. Вот Чуковский заявляет, что Андреев пишет в «площадной эстетике» афиши (плаката), «на широчайших каких-то заборах ляпает, мажет, малюет». И это о тончайшем художнике, который погружается в самые запутанные лабиринты сознания и подсознания!

Странно воспринималась (и воспринимается) повесть «Иуда Искариот» (1907). Почему-то принято считать, что Иудой здесь движет «мучительная любовь» (Сергей Аверинцев) к Иисусу Христу. Но ведь это только Иуда таким образом представляет своё отношение к Иисусу и своё желание предать. А на самом деле им движет зависть и ревность. Андреев так определял суть повести: «Нечто по психологии, этике и практике предательства». Именно предательства, а не «мучительной любви»! И все речи Иуды про любовь, его осанна перед распятым Иисусом — не более чем увёртки подлого рассудка.

Надо сказать, впрочем, что не все критики (и не всегда) были к Андрееву несправедливы. Тот же Мережковский писал: «Андреев не художник, но всё же почти гениальный писатель: у него гений всей русской интеллигенции — гений общественности». Блок плакал над его прозой, чуть не сошёл с ума, читая «Красный смех» (1904); правда, позднего Андреева назвал «пародией на самого себя». Высоко ценил Андреева Иннокентий Анненский. И что совсем уж удивительно — толковую статью написал о нём Лев Троцкий (которого Андреев в своём призыве 1919 года «S.O.S.» назовёт «кровавым шутом»).

Сердечная дружба

С Горьким он дружил много лет — Павел Басинский называет их отношения «психологическим романом», в котором «Андрееву отведена женская роль, а Горькому — мужская». Это по меньшей мере остроумно. Но стоит добавить, что свою «мужскую» роль Горький играл не совсем честно. И как-то даже не по-мужски.

Горький действительно хорошо относился к Андрееву, когда тот ходил в «подмаксимовиках». Написал ему доброе письмо о «Баргамоте и Гараське». Помог издать первую книгу. Часто хвалил за умение вдарить по мещанству, за эпатаж мещанства и т.п. (Вот его отзыв о рассказе «Мысль»: «Рассказ хорош… Пускай мещанину будет страшно жить, сковывай его паскудную распущенность железными обручами отчаяния, лей в пустую душу ужас! Если он всё это вынесет — так выздоровеет, а не вынесет, умрёт, исчезнет — ура!») Таким примитивным образом он объяснял самые сложные сочинения Андреева.

Очерк Горького «Леонид Андреев» (1919) считается каноническим и в качестве такового вовсю используется исследователями. Однако всё не так просто. Горький в конце своего очерка объявляет, что это его «единственный друг в среде литераторов». Но друг предстаёт здесь каким-то Ноздрёвым. Сильно пьющим, лентяем, сплетником, позёром. Читать он не любит. Да и вообще человек малообразованный («запас его знаний был странно беден»). И самоучка Горький снисходительно поучает Андреева, за плечами которого классическая гимназия и университет: « Надо учиться, читать, надо ехать в Европу...» Как-то странно.

Гадости про «единственного друга» Горький произносит как бы между прочим, прикрывая комплиментами: «… в нём жило нечто неискоренимо детское — например, ребячливо наивное хвастовство словесной ловкостью, которой он пользовался гораздо лучше в беседе, чем на бумаге»; «Я видел, что этот человек плохо знает действительность, мало интересуется ею, — тем более удивлял он меня силой своей интуиции, плодовитостью фантазии, цепкостью воображения».

Замечателен рассказ о том, как они ездили на квартиру к девицам. Сам Горький поехал вроде бы только ради того, чтобы удержать Андреева от неприятностей («Отпускать Леонида одного было невозможно, — когда он начинал пить, в нём просыпалось нечто жуткое, мстительная потребность разрушения, какая-то ненависть «пленённого зверя»). На квартире он всеми способами не даёт Андрееву впасть в блуд. И в конце концов увозит его от греха подальше. Очень смешная история, где Горький выступает праведником, а Андреев — пьяным похотливым козлом, вещающим: «Высшее и глубочайшее ощущение в жизни, доступное нам, — судорога полового акта, — да, да!». И называющим запавшую на него девицу сукой…

И не так уж удивительно, что ещё при жизни Андреева Горький восклицал: «Какой художник погиб в этом человеке!..» И совсем уж не удивительно, что он, выступая с докладом на Первом съезде советских писателей (1934), не преминул лишний раз пнуть «единственного друга»: «Леонид Андреев писал кошмарные рассказы и пьесы» (впрочем, не его одного — половину Серебряного века: «Время от 1907 до 1917 года было временем полного своеволия, безответственной мысли, полной «Свободы творчества» литераторов русских. Свобода эта выразилась в пропаганде всех консервативных идей западной буржуазии…» и т.д.).

После того как они разошлись, Андреев, конечно, критиковал Горького. А после Великой Октябрьской так вообще страстно обличал. Но, в отличие от Горького, он не придумывал про него небылиц. Потому что был честным.

В бездне будущего

Интересно, как окликнулась в будущем повесть Андреева «Мои записки» (1908). Фабула её такова. Молодой, двадцати семи лет, математик попадает в тюрьму по ложному обвинению. Его невеста выходит замуж за другого. В один прекрасный день математик вдруг осознаёт, что небо особенно красиво, когда на него глядишь сквозь решётку.

И вот уже он становится идеологом, пророком, героем. Его благодарная аудитория состоит преимущественно из женщин. «Я знаю истину! Я постиг мир!» Для милых слушательниц он «великий страдалец за не совсем понятное им, но правое дело».

Досрочно освободившись, он выходит из тюрьмы, встречаемый толпами восторженных поклонников. Возвращается невеста — правда, вскоре они разойдутся (и она кончит жизнь самоубийством). Однако его начинает раздражать воля и вольняшки (выражаясь более поздним языком). Ему кажется, что жизнь «на так называемой свободе есть сплошной обман и ложь».

И бывший математик строит себе дом в виде тюрьмы, нанимает опытного надзирателя и живёт согласно тем условиям, при которых он, судя по всему, достиг калокагатии. «Мои записки» заканчиваются так: «При закате солнца наша тюрьма прекрасна».

Получается, что Андреев пунктиром прочертил жизнь и судьбу Александра Солженицына — конечно, несколько фельетонно, но для предвидения вполне достаточно. Совпадают основные жизненные вехи: занятия математикой, заключение, уход и возвращение любимой. Ну а не единожды провозглашённое Солженицыным «благословение тюрьме» — это и есть «при закате солнца наша тюрьма прекрасна».

Предвидение Андреева подтвердило себя и тем участием, какое приняла его семья в литературной судьбе Солженицына. Внучка писателя, Ольга Андреева-Карлайл, в 1967 году по просьбе Солженицына взяла на себя публикацию на Западе романа «В круге первом». Микроплёнку с текстом романа за несколько лет до того вывез из СССР её отец, Вадим Андреев, старший сын писателя. А в 1968-м её брат Александр переправил на Запад «Архипелаг ГУЛАГ». Вот так всё и сошлось. Это, конечно, случай частный, но многозначительный.

Можно вспомнить, что Андреев писал о сложных отношениях людей со временем ещё до того, как эта тема вошла в моду. Раньше других он заговорил об угрозах, таящихся в только зарождающемся массовом обществе. Замечательна его формула об утрате личного «я»: «Почему же на улице нет никого, когда кругом людей так много?»

И не напрасно Андреева называют предтечей экзистенциализма (что бы под этим ни понималось). Экзистенция, жизнь вопреки, пограничное состояние, бытие-к-смерти… Человек как авантюра, которая «имеет наибольшие шансы закончиться плохо»… И т.п. В конце концов, Россия — родина экзистенциализма, что в философии доказали Бердяев и Шестов. А в литературе — Леонид Андреев (в первую очередь).

Но самым точным и страшным его предвидением была статья «Veni, Creator», написанная в сентябре 1917-го: «<…> По лужам красной крови вступает завоеватель Ленин, гордый победитель, великий триумфатор — громче приветствуй его, русский народ… Ты почти Бог, Ленин. Что тебе всё земное и человеческое? Жалкие людишки трепещут над своей жалкой жизнью, их слабое, непрочное сердце полно терзаний и страхов, а ты неподвижен и прям, как гранитная скала. Они плачут — твои глаза сухи <…> Кто же ещё идёт за тобою? Кто он, столь страшный, что бледнеет от ужаса даже твоё дымное и бурное лицо? Густится мрак, и во мраке слышу я голос: «Идущий за мною сильнее меня. Он будет крестить вас огнём…»

* * *

Притягательность текстов Леонида Андреева — в высоком классе письма, в способности глубоко погружаться в разные сущности, будь то священник, губернатор, безумец, проститутка, революционер, собака, дерево… В бесстрашии, с которым он ступает на опасные территории. А главное — это энергетика его прозы, которая с годами не пропала, только усилилась.

Текст подготовлен к публикации журналом «Перемены»
Потрясающая проза "Первый заказ ключника"
«Первый заказ ключника»


В Уставе черным по белому сказано: рано или поздно любой мастер получает Заказ. Настал этот день и для меня.

Заказчику было лет шесть. Он сидел, положив подбородок на прилавок, и наблюдал, как «Венксинг» копирует ключ от гаража. Мама Заказчика в сторонке щебетала по сотовому.

— А вы любой ключик можете сделать? — спросил Заказчик, разглядывая стойку с болванками.

— Любой, — подтвердил я.

— И такой, чтобы попасть в детство?

Руки мои дрогнули, и «Венксинг» умолк.

— Зачем тебе такой ключ? — спросил я. — Разве ты и так не ребенок?

А сам принялся лихорадочно припоминать, есть ли в Уставе ограничения на возраст Заказчика. В голову приходил только маленький Вольфганг Амадей и ключ к музыке, сделанный зальцбургским мастером Крейцером. Но тот ключ заказывал отец Вольфганга…

— Это для бабы Кати, — сказал мальчик. — Она все вспоминает, как была маленькая. Даже плачет иногда. Вот если бы она могла снова туда попасть!

— Понятно, — сказал я. — Что же, такой ключ сделать можно, — я молил Бога об одном: чтобы мама Заказчика продолжала болтать по телефону. — Если хочешь, могу попробовать. То есть, если хотите… сударь.

Вот елки-палки. Устав предписывает обращаться к Заказчику с величайшим почтением, но как почтительно обратиться к ребенку? «Отрок»? «Юноша»? «Ваше благородие»?

— Меня Дима зовут, — уточнил Заказчик. — Хочу. А что для этого нужно?

— Нужен бабушкин портрет. Например, фотография. Сможешь принести? Завтра?

— А мы завтра сюда не придем.

Я совсем упустил из виду, что в таком нежном возрасте Заказчик не пользуется свободой передвижений.

— Долго еще? — Мама мальчика отключила сотовый и подошла к прилавку.

— Знаете, девушка, — понес я ахинею, от которой у любого слесаря завяли бы уши, — у меня для вашего ключа только китайские болванки, завтра подвезут немецкие, они лучше. Может, зайдете завтра? Я вам скидку сделаю, пятьдесят процентов!

Я отдал бы годовую выручку, лишь бы она согласилась.

Наш инструктор по высшему скобяному делу Куваев начинал уроки так: «Клепать ключи может каждый болван. А Заказ требует телесной и моральной подготовки».

Придя домой, я стал готовиться. Во-первых, вынес упаковку пива на лестничную клетку, с глаз долой. Употреблять спиртные напитки во время работы над Заказом строжайше запрещено с момента его получения. Во-вторых, я побрился. И, наконец, мысленно повторил матчасть, хоть это и бесполезно. Техника изготовления Заказа проста как пробка. Основные трудности, по словам стариков, поджидают на практике. Толковее старики объяснить не могут, разводят руками: сами, мол, увидите.

По большому счету, это справедливо. Если бы высшее скобяное дело легко объяснялось, им бы полстраны занялось, и жили бы мы все припеваючи. Ведь Пенсия скобяных дел мастера — это мечта, а не Пенсия. Всего в жизни выполняешь три Заказа (в какой момент они на тебя свалятся, это уж как повезет). Получаешь за них Оплату. Меняешь ее на Пенсию и живешь безбедно. То есть, действительно безбедно. Пенсия обеспечивает железное здоровье и мирное, благополучное житье-бытье. Без яхт и казино, конечно, — излишествовать запрещено Уставом. Но вот, например, у Льва Сергеича в дачном поселке пожар был, все сгорело, а его дом уцелел. Чем такой расклад хуже миллионов?

Можно Пенсию и не брать, а взамен оставить себе Оплату. Такое тоже бывает. Все зависит от Оплаты. Насчет нее правило одно — Заказчик платит, чем хочет. Как уж так получается, не знаю, но соответствует такая оплата… в общем, соответствует. Куваев одному писателю сделал ключ от «кладовой сюжетов» (Бог его знает, что это такое, но так это писатель называл). Тот ему в качестве Оплаты подписал книгу: «Б. Куваеву — всех благ». Так Куваев с тех пор и зажил. И здоровье есть, и бабки, даже Пенсия не нужна.

Но моральная подготовка в таких условиях осуществляется со скрипом, ибо неизвестно, к чему, собственно, готовиться. Запугав себя провалом Заказа и санкциями в случае нарушения Устава, я лег спать. Засыпая, волновался: придет ли завтра Дима?

Дима пришел. Довольный. С порога замахал листом бумаги.

— Вот!

Это был рисунок цветными карандашами. Сперва я не понял, что на нем изображено. Судя по всему, человек. Круглая голова, синие точки-глаза, рот закорючкой. Балахон, закрашенный разными цветами. Гигантские, как у клоуна, черные ботинки. На растопыренных пальцах-черточках висел не то портфель, не то большая сумка.

— Это она, — пояснил Дима. — Баба Катя. — И добавил виновато: — Фотографию мне не разрешили взять.

— Вы его прямо околдовали, — заметила Димина мама. — Пришел вчера домой, сразу за карандаши: «Это для дяди из ключиковой палатки».

— Э-э… благодарю вас, сударь, — сказал я Заказчику. — Приходите теперь через две недели, посмотрим, что получится.

На что Дима ободряюще подмигнул.

«Ох, и лопухнусь я с этим Заказом», — тоскливо думал я. Ну да ладно, работали же как-то люди до изобретения фотоаппарата. Вот и мы будем считывать биографию бабы Кати с этого так называемого портрета, да простит меня Заказчик за непочтение.

Может, что-нибудь все-таки считается? неохота первый Заказ запороть…

Для считывания принято использовать «чужой», не слесарный, инструментарий, причем обязательно списанный. Чтобы для своего дела был не годен, для нашего же — в самый раз. В свое время я нашел на свалке допотопную пишущую машинку, переконструировал для считывания, но еще ни разу не использовал.

Я медленно провернул Димин рисунок через вал машинки. Вытер пот. Вставил чистый лист бумаги. И чуть не упал, когда машинка вздрогнула и клавиши бодро заприседали сами по себе: «Быстрова Екатерина Сергеевна, род. 7 марта 1938 года в пос. Болшево Московской области…»

Бумага прокручивалась быстро, я еле успел вставлять листы. Где училась, за кого вышла замуж, что ест на завтрак… Видно, сударь мой Дима, его благородие, бабку свою (точнее, прабабку, судя по году рождения) с натуры рисовал, может, даже позировать заставил. А живые глаза в сто раз круче объектива; материал получается высшего класса, наплевать, что голова на рисунке — как пивной котел!

Через час я сидел в электричке до Болшево. Через три — разговаривал с тамошними стариками. Обдирал кору с вековых деревьев. С усердием криминалиста скреб скальпелем все, что могло остаться в поселке с тридцать восьмого года — шоссе, камни, дома. Потом вернулся в Москву. Носился по распечатанным машинкой адресам. Разглядывал в музеях конфетные обертки конца тридцатых. И уже собирался возвращаться в мастерскую, когда в одном из музеев наткнулся на шаблонную военную экспозицию с похоронками и помятыми котелками. Наткнулся — и обмер.

Как бы Димина бабушка ни тосковала по детству, вряд ли ее тянет в сорок первый. Голод, бомбежки, немцы подступают… Вот тебе и практика, ежкин кот. Еще немного, и запорол бы я Заказ!

И снова электричка и беготня по городу, на этот раз с экскурсоводом:

— Девушка, покажите, пожалуйста, здания, построенные в сорок пятом году…

На этот раз Заказчик пришел с бабушкой. Я ее узнал по хозяйственной сумке.

— Баб, вот этот дядя!

Старушка поглядывала на меня настороженно. Ничего, я бы так же глядел, если бы моему правнуку забивал на рынке стрелки незнакомый слесарь.

— Вот Ваш ключ, сударь.

Я положил Заказ на прилавок. Длинный, с волнистой бородкой, тронутой медной зеленью. Новый и старый одновременно. Сплавленный из металла, памяти и пыли вперемешку с искрошенным в муку Диминым рисунком. Выточенный на новеньком «Венксинге» под песни сорок пятого.

— Баб, смотри! Это ключик от детства. Правда!

Старушка надела очки и склонилась над прилавком. Она так долго не разгибалась, что я за нее испугался. Потом подняла на меня растерянные глаза, синие, точь-в-точь как на Димином рисунке. Их я испугался еще больше.

— Вы знаете, от чего этот ключ? — сказала она тихо. — От нашей коммуналки на улице Горького. Вот зазубрина — мы с братом клад искали, ковыряли ключом штукатурку. И пятнышко то же…

— Это не тот ключ, — сказал я. — Это… ну, вроде копии. Вам нужно только хорошенько представить себе ту дверь, вставить ключ и повернуть.

— И я попаду туда? В детство?

Я кивнул.

— Вы хотите сказать, там все еще живы?

На меня навалилась такая тяжесть, что я налег локтями на прилавок. Как будто мне на спину взгромоздили бабы-катину жизнь, и не постепенно, год за годом, а сразу, одной здоровой чушкой. А женщина спрашивала доверчиво:

— Как же я этих оставлю? Дочку, внучек, Диму?

— Баб, а ты ненадолго! — закричал неунывающий Дима. — Поиграешь немножко — и домой.

По Уставу, я должен был ее «проконсультировать по любым вопросам, связанным с Заказом». Но как по таким вопросам… консультировать?

— Екатерина Сергеевна, — произнес я беспомощно, — Вы не обязаны сейчас же использовать ключ. Можете вообще его не использовать, можете — потом. Когда захотите.

Она задумалась.

— Например, в тот день, когда я не вспомню, как зовут Диму?

— Например, тогда, — еле выговорил я.

— Вот спасибо Вам, — сказала Екатерина Сергеевна. И тяжесть свалилась с меня, испарилась. Вместо нее возникло приятное, острое, как шабер, предвкушение чуда. Заказ выполнен, пришло время Оплаты.

— Спасибо скажите Диме, — сказал я. — А мне полагается плата за работу. Чем платить будете, сударь?

— А чем надо? — спросил Дима.

— Чем изволите, — ответил я по Уставу.

— Тогда щас, — и Дима полез в бабушкину сумку. Оттуда он извлек упаковку мыла на три куска, отодрал один и, сияя, протянул мне. — Теперь вы можете помыть руки! Они у вас совсем черные!

— Дима, что ты! — вмешалась Екатерина Сергеевна, — Надо человека по-хорошему отблагодарить, а ты…

— Годится, — прервал я ее. — Благодарю Вас, сударь.

Они ушли домой, Дима — держась за бабушкину сумку, Екатерина Сергеевна — нащупывая шершавый ключик в кармане пальто.

А я держал на ладони кусок мыла. Что оно смоет с меня? Грязь? Болезни? Может быть, грехи?

Узнаю сегодня вечером.


Автор: Калинчук Елена
"Рассказ о семи повешенных" Л. Андреев
Литературоведы признают этот рассказ одним из самых сильных в русской литературе.Кто читал, какие впечатления.
Андреев сделал основой психологического конфликта рассказа столкновение «инстинкта жизни» и «инстинкта смерти»
Прототипами персонажей произведения были реальные люди — члены «Летучего боевого отряда Северной области партии социалистов-революционеров» Всеволод Лебединцев[1] (в рассказе — Вернер; на судебном процессе Марио Кальвино — итальянский подданный), Лев Синегуб, Сергей Баранов[2], Александр Смирнов, Лидия Стуре, Анна Распутина (Шулятикова), Е. Н. Казанская (Лебедева). Они готовили покушение на министра юстиции И. Г. Щегловитова, но были преданы провокатором Азефом, арестованы, предстали перед судом и были казнены в Лисьем носу в ночь с 17 на 18 февраля 1908 года.

Мои личные впечатление. Написано отлично. Прописана глубоко психология персонажей - до мельчайших деталей, с видениями, страхами, мыслями, мечтами - расписано самым подробным образом. В сравнениях и внутренних ощущениях автора - кто-то кажется ему весенним лучиком, предтечей тепла, кто-то живым мертвецом. Внешних событий мало. Хорошо раскрыл страх смерти, явственно, ощутимо, через символы, образы, у всех по-разному. Что мне не лягло. Слишком он их романтизирует, такие белые пушистые котики, а они между прочим собирались бомбами взорвать тело другого человека, пусть и политического врага. Тем не менее горечь от их смерти ощущается очень остро, смог он сделать из персонажей живых людей.

Восходит солнце. Складывают в ящик трупы. Так же мягок и пахуч весенний снег, в котором чернеет потерянная Сергеем стоптанная калоша.
Серебряный век поэзии - это саморастрата и самоуничтожение в процессе творчества.
Смотреть
По итогам конкурса
На нашем ещё совсем молодом и развивающемся сайте прошло уже несколько конкурсов.
Хотелось бы узнать у стихофилийцев, что понравилось, что не понравилось, какие будут предложения по улучшению, идеи, темы для новых конкурсов, какие призы интересны или они не нужны, какая система голосования, критерии. Все идеи, которые есть, пишем в этой теме.

И кто хочет проводить, быть организатором. Для меня конкурсы - это прежде всего такая мощная движуха в плане совместного раскрытия прикольной темы, это чувство общности и единения с коллегами по перу, это хороший подзатыльник в плане успеть за отведённое время, предлог позвать на сайт новых авторов и расшевелить старичков, которые давно не публикуются по разным причинам.
^Наверх